Подъем и закат гипнотизма в Европе (из истории гипноза)

(компиляция сделана на основе материалов из двухтомника «Раскрытие бессознательного. История динамических методов психиатрии» Г.Ф. Эленбергера)

Годы 1882-1885

13 февраля 1882 года прославленный невропатолог Ж. М. Шарко взошел на трибуну Академии Наук в Париже, чтобы прочесть доклад «О различных нервных состояниях, определяемых гипнотизированием и истерикой». Этот доклад был призван дать строго объективную картину гипнотических состояний в чисто неврологических терминах. В развернутом представлении, как это можно наблюдать у истерических женщин, сказал Шарко:

Гипнотизм включает три состояния, которые могут следовать друг за другом в любой комбинации или существовать независимо друг от друга. В каталептическом состоянии пациент держит свои конечности в том положении, которое им было придано, сухожильные рефлексы не действуют или очень слабы; респираторные паузы длительные, и могут провоцироваться различные автоматические импульсы. В летаргическом состоянии мышцы вялые, дыхание глубокое и быстрое, сухожильные рефлексы заметно усилены, и пациент проявляет «повышенную нервно-мышечную возбудимость», т. е. склонность мышц к сильному сокращению при прикосновении к сухожилию, мышце или соответствующему нерву. В третьем, сомнамбулическом состоянии сухожильные рефлексы нормальные, отсутствует нервно-мышечная возбудимость, хотя некоторое небольшое раздражение вызывает состояние ригидности в конечности; обычно имеет место « повышение некоторой малоизвестной кожной чувствительности, мышечного ощущения и некоторых специальных видов чувствительности», и при необходимости обычно можно легко вызвать самые сложные автоматические акты. Легким потиранием темени пациента можно перевести из каталептического состояния в летаргическое и сомнамбулическое. Давление на глазное яблоко переводит пациента из сомнамбулизма в летаргию.

В ретроспективе может показаться, что этот доклад Шарко означал неожиданную революцию. По словам Жане, «заставить Академию Наук признать гипнотизм, который за последнее столетие она трижды порицала под названием магнетизма, было проявлением изобретательности». На самом деле медики того времени не очень интересовались историей. Вряд ли многие члены Академии Наук прочитали работы прежних магнетизеров и кто-либо из них (включая самого Шарко) имел хотя бы слабое подозрение, что возрождалось что-то древнее. Эти люди разделяли иллюзию, которая вовсе не исчезла в настоящее время, а именно то, что все произведенное ими было новым.

Будет преувеличением говорить, что в то время гипнотизм считался лишь шарлатанством. Росла численность врачей, работавших с ним либо в одиночку, либо в обществах, хотя эта тема считалась неясной и противоречивой. Тем не менее, нет уверенности в том, достаточно ли было бы авторитета Шарко, чтобы стимулировать возрождение гипноза, если бы почва не была приготовлена неожиданным образом, а именно гастролирующими гипнотизерами. Хансен (в Германии и Австрии) и Донато (в Бельгии, Франции, Швейцарии и Италии) переезжали из города в город, организуя театральные гипнотические представления, привлекая большие толпы и нередко оставляя следы психических эпидемий. Многие невропатологи и психиатры видели эти представления, и некоторые из них заключали, что «в этом, должно быть, что-то есть». Физиолог Шарль Рише одним из первых осмелился экспериментировать в этой очевидно новой области и опубликовать результаты в научном журнале. Это, вероятно, побудило Шарко приступить к проведению своих экспериментов, и по мере его продвижения в исследованиях другие люди испытывали стимул к использованию гипноза.

До появления доклада Шарко представления Хансена произвели впечатление на невропатолога Хайденхайна из Бреслау, который освоил метод гипноза и в 1880 г. опубликовал книгу о гипнозе. В Австрии Мориц Бенедикт опробовал этот метод, и его примеру последовал Йозеф Брейер. Сторонники гипноза были также и в Бельгии, а в Нанси так много говорили об исцелениях Льебо, что Медицинское общество этого города посвятило в 1882 г. одно заседание экспериментам с гипнотизмом. Бернгейм познакомился с Льебо, который произвел на него благоприятное впечатление, и решил освоить и усовершенствовать его метод. Гипноз также привлек внимание публики и стал актуальной темой в газетах.

Начиная с этого времени, из-за того, что Шарко дал санкцию на применение гипноза, или по иной причине, «ворота были открыты» (по словам Жане) и на публику обрушился поток публикаций о гипнозе. В 1883 г. Бернгейм прочел доклад в Медицинском обществе Нанси, определив гипноз как «просто сон, вызванный внушением, с терапевтическими последствиями». То было равносильно объявлению войны теории Шарко, так как для Шарко гипноз был физиологическим состоянием, весьма отличным от сна, состоянием, которое могло возникать у индивидов, предрасположенных к истерии, и использоваться в терапевтических целях.

В следующем, 1884 г. «война» между двумя школами переместилась на новый участок. Юрист из Нанси Льежуа провел эксперименты с загипнотизированными индивидами, внушая им, что они совершают преступления, для которых он снабдил их безобидным оружием. Он побуждал субъектов совершать псевдопреступления. Однако школа Нанси возразила против выводов, сделанных Льежуа, и брошюра Бернгейма о внушении была встречена в Париже критически.

В 1885 г., когда всеобщее внимание было приковано к гипнозу и истерии, Шарко прочел лекции о травматических формах паралича и продемонстрировал клинически, как с помощью гипноза он воспроизводил у предрасположенных индивидов аналогичные формы паралича. Шарко и многие из его аудиторов считали, что эти демонстрации научно доказатели психогенез травматических форм паралича. Мы видели, что эти эксперименты Шарко имели широкий спектр следствий. Считая, что механизм этих травматических форм паралича идентичен механизму истерических форм паралича, Шарко теперь включил и травматические формы паралича в область истерии. Эта новая терминология вызвала существенное противодействие, особенно в Германии, и возродила споры по поводу распространенности органической и функциональной этиологии в области травматических форм паралича. В среде невропатологов повсеместно нарастало противодействие новым концепциям истерии Шарко.

Год 1889

В 1889 году впервые произошло два примечательных конгресса по физиологической психологии, гипнотизму и магнетизму. Первый международный конгресс по физиологической психологии проходил с шестого по десятое августа. Такое название было выбрано с целью указать, что психология также является полноправной наукой и перестала быть лишь отпрыском философии. Шарко был назначен президентом конгресса, но он принес свои извинения, так что конгресс был открыт одним из вице-президентов, Рибо. Во время конгресса работали четыре секции. Первая секция под председательством Уильяма Джеймса обсуждала мышечную чувствительность. Вторая обсуждала психологическую наследственность с Гальтоном в качестве главного участника дискуссии. Третья обсуждала галлюцинации и, в частности, их распространенность у непсихотических индивидов, и это позволило Фредерику Майерсу и Уильяму Джеймсу сообщить о некоторых парапсихологических феноменах. В четвертой секции, посвященной гипнотизму, столкнулись три теории. Бернгейм защищал позицию Нанси, а именно то, что загипнотизировать можно любого, хотя и с оговоркой, что предварительным условием является определенная восприимчивость. Жане утверждал, что истерических и изнуренных индивидов можно загипнотизировать. Окорович считал, что гипнотизируемость является индивидуальным состоянием, которое можно обнаружить и у нормальных, и у больных индивидов.

Международный конгресс по гипнотизму проходил в Отель-Дьё в Париже с восьмого по двенадцатое августа. Он широко рекламировался, и на нем присутствовали журналисты тридцати одной газеты (необычная черта в то время), включая мюнхенский «Sphinx» и нью-йоркский «Sun». Делегаты были столь многочисленны, что аудитория не смогла всех вместить. Среди участников были Азам, Бабинский, Бине, Дессуар, Зигмунд Фрейд, Уильям Джеймс, Ладам, Ломброзо, Майерс, Альберт де Роша, ван Эден и ван Рентергем, странная смесь философов, невропатологов, психиатров и практикующих гипнотизеров. Конгресс был открыт Дюмонпалье, первопроходцем в исследовании гипноза, который напомнил длинный перечень первых исследователей и в заключение отметил, что «гипнотизм является экспериментальной наукой; его развитие неизбежно». Затем Ладам из Женевы прочел доклад с нападками на Дельбёфа и поддержал запрет на сценические демонстрации гипноза. Этот доклад вызвал оживленную дискуссию. Ван Рентергем и ван Эден привели описание Клиники суггестивной психотерапии, которую они открыли в Амстердаме два года назад. (Быть может, впервые на конгрессе было употреблено слово «психотерапия»).

Следующий день, девятое августа, начался с сообщения Бернгейма о сравнительной ценности различных методик, используемых для стимулирования гипноза и усиления внушаемости, с терапевтической точки зрения. Он заявил: «Вы не гипнотизер, если загипнотизировали двух или трех индивидов, которые сами себя загипнотизировали. Вы — гипнотизер, когда в отделении больницы, где вы пользуетесь авторитетом у пациентов, вы влияете на восемь или девять субъектов из десяти». Доклад Бернгейма вызвал оживленную дискуссию. Пьер Жане объявил высказывания Бернгейма опасными, потому что они влекли за собой исключение любой формы детерминизма, и антипсихологическими, потому что психология, подобно физиологии, также имеет свои законы. Бернгейм ответил, что существует один основной закон: любая клетка мозга, активированная идеей, стремится реализовать эту идею.

Смотреть:
Внушение и воспитание

Третий день, десятое августа, был посвящен клиническому применению гипнотизма с историями болезни. Марсель Бриан рассказал историю одной из своих пациенток, которая каждую ночь в один и тот же час громко вскрикивала. Внушение «ты не должна вскрикивать» не помогало. Бриан предложил её мужу спросить её во время кризиса, в чем дело. Муж сообщил, что она видела себя заживо погребенной. Поэтому Бриан расспросил её под гипнозом обо всей сцене похорон и сказал ей, что в нужный момент он её спасет, и на этом ночные кошмары закончатся. Пациентка вылечилась, но Бриан решил закрепить эффект, повторно проведя занятие через пять дней и еще одно занятие месяц спустя. Затем Буррю и Бюро рассказали историю болезни сорокапятилетней женщины, которая, после ряда жизненных невзгод, стала страдать от серьезных истерических припадков. Она попросила провести гипноз, будучи уверенной, что это позволит воссоздать приятное событие, которое произошло два года назад. Под гипнозом она вновь пережила счастливое время, и симптомы временно исчезли. Затем она вспомнила в бодрствующем состоянии свою жизнь и приятное время. С этого момента пациентка прибрела двойственную личность с чередованием болезни и счастья. Из этой истории болезни можно было бы заключить, что автор достиг ограниченного успеха, трансформировав пациентку из постоянно больной в периодически здорового человека; но доклад содержит замечательное высказывание:
«Недостаточно вести борьбу поочередно с каждым патологическим феноменом с помощью внушения. Феномены могут исчезать, а болезни оставаться. Это лишь терапия симптомов, не что иное, как средство для достижения цели. Реальное и длительное улучшение было достигнуто только тогда, когда внимательное последовательное наблюдение привело нас к самому истоку болезни … Выяснение этих галлюцинаторных кризисов вызвало идею о возвращении пациентки к этому периоду её жизни посредством стимулирования изменения в её личности».

Авторы объясняли терапевтический эффект этих кризисов тем, что кризисы представляют собой некоторую разновидность разрядки или взрыва.

Одиннадцатого августа участники посетили больницу в Вилежуиф. Двенадцатое августа, последний день конгресса, был посвящен визиту в Сальпетриер. Достаточно характерно то, что делегатам показали не отделение Шарко, а отделение психиатра Огюста Вуазена, который заявил, что способен загипнотизировать одного из десяти психотиков, Улучшив состояние многих из них с помощью этого метода. На одном из заседаний доклад Льежуа о «Преступном внушении» вызвал дискуссию с резкими обвинениями, и Дельбёф дал резкий ответ на критику Ладама от восьмого августа.

Примечателен тот факт, что на конгрессе доминировали Бернгейм и школа Нанси, и почти никто из школы Сальпетриер, за исключением Жоржа Жилль де ля Туретт и Пьера Жане, не участвовал в дискуссиях.

Международный конгресс по магнетизму, который проходил с двадцать первого по двадцать шестое октября 1889 г. под председательством графа Константина, подтвердил, что несмотря на недавнюю широкую популярность гипнотизма магнетизм не умер. На конгрессе присутствовали не только многие непрофессионалы, занимавшиеся магнетизмом в тени официальной медицины, но и врачи; конгресс гордился тем, что пользовался расположением знаменитостей. Камиль Фламмарион написал письмо с извинением за свое отсутствие, сообщив, что он побывал «на планете Марс», т. е. заканчивал географическое исследование этой планеты. Участники дискуссий подчеркивали, что их учителем был Месмер, магнетизм не следует путать с гипнотизмом и магнетический сон не обязательно является частью магнетического лечения болезни. Язвительные замечания были высказаны по поводу работы Шарко. Рекомендовалось основать школу лечебного магнетизма, в которой будущие магнетизеры будут проходить обучение.

Год 1892. О втором Международном конгрессе по психологии.

Второй международном конгрессе по психологии, проходил в Лондоне с первого по четвертое августа. Первый конгресс, состоявшийся тремя годами раньше, был назван конгрессом по физиологической психологии, но по желанию некоторых участников на конгрессе было принято решение о замене слова «физиологический» словом «экспериментальный». Президентом второго конгресса был Сиджвик, а общим секретарем — Ф. Майерс. Одним из первых был доклад Жане о «Непрерывной амнезии» с тремя клиническими наблюдениями. Самой длинной была история мадам Д. Жане показал, что эта пациентка, по-видимому, неспособная приобретать новые воспоминания и сразу же забывавшая вещи, обладала подсознательно сохранившейся памятью, которая скрывалась за фасадом очевидной амнезии. Жане использовал три средства: гипноз, автоматическое письмо и автоматическую речь (новая методика, которая заключалась в том, чтобы побудить пациента к произвольной беседе). Таким образом он сумел добраться не только до бессознательных навязчивых идей и бессознательных сновидений, но также модифицировать их и вернуть пациентке большую часть её воспоминаний, когда она возвращалась в сознательное состояние.

Фредерик ван Эден, молодой голландский врач и поэт, открывший вместе с ван Рентергемом клинику суггестивной терапии в Амстердаме, обсудил «теорию психотерапии». Термин «психотерапия», веденный X. Тюком, определялся как «лечение организма с помощью психических функций пострадавших». Ван Эден теперь определил «психотерапию» как «лечение организма умом, подкрепленное передачей импульса от одного ума к другому». «Централизация психических функций должна быть главным принципом психотерапии», сказал ван Эден, «при этом центром должен быть интеллект и сознательная воля». Психотерапия должна руководить и наставлять, но не командовать, и лучшим средством для достижения этой цели является обучение. Замечание «психотерапия не исцеляет целиком и на длительное время» представляется нелепым. Школа Нанси доминировала в большей степени, чем на первом конгрессе. Единственный, кто вмешался, — это Жане, отметивший, что существует такая вещь как гипноз.

Потребность в новой психологии, более широкой, чем просто гипнотизм и суггестия, проявлялась во всей Европе. Другим примером служит вступительная лекция Штрюмпеля «К вопросу о причине и лечении болезней с помощью умственных представлений», которая была прочитана четвертого ноября 1892 г., в день избрания его проректором Эрлангенского университета.

Штрюмпель напомнил, что влияние психологических факторов в этиологии соматических заболеваний известно с незапамятных времен, хотя некоторые люди более восприимчивы, чем другие. Если психологические факторы могут вызывать болезнь, они также могут и исцелять. Многие исцеления обусловлены не столько лекарственными препаратами, сколько верой пациентов в их эффективность. Сегодня мода требует применения гипноза и суггестии. На самом деле гипноз эффективен в той мере, в какой пациент верит в его силу и не сознает его истинную природу. Нормальный человек, который в точности знает, что такое гипноз, едва ли будет загипнотизирован, не говоря уж о том, что гипноз является тяжелой формой искусственной истерии. Любое исцеление, обусловленное гипнозом, может быть вызвано и другими средствами. Гипнотизм не получил бы столь широкого распространения, если бы молодые врачи получили лучшее психологическое образование. В заключение своей речи Штрюмпель выразил надежду, что психология станет обязательным предметом в медицинских школах, как это произошло с физиологией.

Таким образом, в 1892 г. существовал выбор различных видов психотерапии, от гипнотической суггестии и катарсиса до комбинации поддерживающей, экспрессивной и директивной терапии.

О третьем Международном конгрессе по психологии.

Со смертью Шарко в 1893 году, казалось, закончилось господство школы Сальпетриер. Последние годы Шарко сдавал позиции школе Нанси, и отклики против идей Шарко появлялись также и в самой школе Сальпетриер.

В экспериментах с истерическими пациентами было столь много неясных элементов, что требовалась более прочная основа для исследований. Отклики были двух видов; были отклики таких исследователей, как Жане, которые положительно отзывались о проведении психологических исследований объективными критическими методами, но большинство учеников Шарко отвергало психологический метод в пользу невропатологического. Наследник Шарко, профессор Ф. Реймон, занял среднюю позицию. Он склонялся к невропатологическому подходу, но поощрял применение Жане психологического метода. Теперь школа Нанси, казалось, господствовала и распространялась, но при этом «размывалась» её доктрина. Бернгейм начал с гипнотического сна, и впоследствии сосредоточился на «суггестии». Смысл слова «суггестия» становился все более неясным, и постепенно его заменил новый, модный термин «психотерапия».

Смотреть:
Особенности психотерапевтической коммуникации и психотерапии при параноидной симптоматике (продолжение).

В Париже негативное отношение к Шарко вскоре проявилось как в самой школе Сальпетриер, так и вне её стен. Тем не менее, Жане, которому благоприятствовало отношение благосклонного нейтралитета Реймона, опубликовал две из своих знаменитых историй болезни: Жюстины и Ахилла. Однако Бернгейм теперь считал себя великим вождем психотерапии, и его влияние неуклонно ширилось.

В немецкоязычном мире некоторый интерес вызвало «Предварительное сообщение» Брейера и Фрейда; однако те, кто прочел труды Жане, не увидели в этой статье ничего особенно нового. Но Фрейд теперь настаивал на различиях между его теориями и теориями Жане и в 1894 г. опубликовал статью о «защитных неврозах», в которой он занял позицию, противоположную позиции Жане.

В Мюнхене с 4 по 7 августа 1896 г. проходил третий международный конгресс по психологии. Конгресс был подготовлен с типично немецкой основательностью (Griindllichkeit), и собрал 500 участников, что считалось очень большим числом. 76 докладов было прочитано на четырех языках (немецком, испанском, английском и итальянском). Среди участником были наиболее известные в то время философы, психиатры и психологи. Многие доклады были высокого качества, и в ретроспективе некоторые остаются особенно интересными.

Т. Липпс прочел замечательный доклад о концепции бессознательного. Бессознательное, сказал он, — «центральный» вопрос психологии. Бессознательное, общая основа психической жизни, подобно цепи подводных гор, в которой видны только вершины, и эти вершины представляют сознательное. В нашей сознательной жизни в значительной степени преобладают бессознательные представления: «Таким образом, прошлые представления теперь действуют во мне без моего осознания их присутствия и деятельности». Бессознательное невозможно целиком объяснить в психологических терминах, оно — психическая реальность в себе. В аналогичном духе был сделан доклад Г. Гирта о Merksysteme, т. е. о длящихся ассоциациях восприятий, которые, находясь ниже порога сознания, активно конфликтуют друг с другом. Эти Merksysteme могут овладевать индивидом без его ведома. В худших случаях их тирания может довести индивида до гибели. Merksysteme могут объединяться в форме теневых систем, которые лежат в основе антипатий, подозрений, извращений и т. п.; они нередко выявляются системами сновидений. «Жизненный путь истерического и меланхолического индивидов вымощен теневыми системами». При обсуждении, проходившем после конференции, Р. Уфер высказал замечание, что Merksysteme являются Vorstellungsmassen Гербарта, а Трупер сказал, что они идентичны конденсациям Лазаруса.

В докладе «Различие между внушаемостью и истерией» Форель попытался дать ответ на старый вопрос «Что такое истерия?» Он определил истерию как «патологический комплекс симптомов», который может быть либо конституциональным, либо приобретенным, либо и этим, и другим, хотя конституциональный элемент, как правило, преобладает. Это верно, сказал Форель, даже несмотря на доказательство, представленное «Шарко, Фрейдом, Брейером, Фогтом и многими другими до них», относительно того, что симптомы, которые представляются тяжелыми, могут порождаться бессознательными ментальными представлениями и излечиваться устранением последних. О. Веттерштранд прочел доклад о своем новом методе гипнотического лечения и длительного гипнотического сна. Он гипнотизировал пациентов, чтобы продержать их в состоянии гипнотического сна в течение шести, восьми, десяти и более дней, и утверждал, что способен таким способом исцелять истерических пациентов.

В своем докладе «Сомнамбулическое влияние и необходимость руководства» Жане дал ясное описание специфической связи между терапевтом и пациентом. На основе своего клинического опыта Жане различал два типа связи: сомнамбулическое влияние, встречающееся у истерических пациентов, и необходимость руководства в случае психастеников.

Описанные здесь доклады представляют собой лишь небольшую выборку из числа прочитанных на конгрессе докладов. Количество, многообразие и оригинальность докладов, должно быть, вызвали у участников сознание того, что психология находится на грани прорыва.

В этом же году генеральный секретарь конгресса, фон Шренк-Нотцинг, опубликовал исследование о раздвоении личности. Он утверждал, что раздвоение личности отражает бессознательное возрождение забытых воспоминаний. Подкрепил эту точку зрения он тщательным анализом известных клинических случаев (Фелиды Азама, Бланш Уитман Шарко и различных пациентов Жане) и результатами последних исследований французских авторов, Брейера и Фрейда.

Год 1900.

Второй Международный конгресс по магнетизму и гипнотизму проходил с 12 по 16 августа. Вступительное слово Реймона иллюстрирует то, насколько изменились представления о гипнотизме в Сальпетриере после смерти Шарко. Он сказал, что Шарко сделал гипнотизм предметом исследований с помощью тех методов, которые он применял к исследованию неврологических заболеваний, тогда как школа Нанси подчеркивала психологические аспекты этого феномена. На самом деле, продолжал Реймон, оба направления имеют старые предпосылки. Пьер Жане показал, что уже в 1840 г. магнетизеры описали три стадии гипноза, и старый спор между школами был лишь старым спором между флюидистами и анимистами. Единственным действительно новым фактом, добавил Реймон, было то, что теперь мы все верим в психологический детерминизм и стремимся открыть законы психики. После этой лекции Берийон дал длинный и подробный обзор истории гипнотизма, начиная с Брейда и по настоящее время.

В репортаже о Конгрессе газета «Фигаро» писала:

«Никогда еще столь многообразные умы не обсуждали столь различные вопросы. Там присутствовали профессора философии, литераторы, священники, иезуиты, доминиканцы, физиологи, маги, индусские брамины, криминологи, ветеринары, русские князья и довольно много женщин, некоторые из которых прибыли обсудить спиритизм…»

Четвертый Международный конгресс по психологии проходил с 20 по 25 августа с Т. Рибо в качестве президента, Ш. Рише в качестве вице-президента и П. Жане в качестве генерального секретаря. Среди участников было большое число философов, психологов, психиатров и даже писателей. Обсуждались все возможные темы, представлявшие психологический интерес. Третья общая сессия была посвящена феномену сомнамбулизма. Т. Флурнуа, чья книга «От Индии до планеты Марс» появилась несколькими месяцами раньше, рассказал об Элен Смит и ее сомнамбулических высказываниях; детскость и неуместность того, что она говорила, показывали, что эти феномены зарождаются в примитивных, инфантильных слоях психики индивида. Они представляют собой некоторую разновидность переходного возникновения стадий психологического развития, давно оставшихся позади. Другая особенность сомнамбулических поступков — это смелость, с которой субъект старается навязать свою бессмыслицу как бесспорный факт. И в этом случае Флурнуа рассматривал инфантильную характеристику как отыгрыш искренности, с которой ребенок переживает свои вымыслы и игры.

Оскар Фогт говорил о ценности гипноза как инструмента психологических исследований. Он разработал метод, побуждающий загипнотизированного субъекта сконцентрироваться на определенной идее, образе, воспоминании или чувстве, что повышало степень сознательности, как будто содержание и связи исследуемого феномена находятся под увеличительным стеклом. 13 августа участники Конгресса под руководством д-в Кестана, Филиппа и Жане побывали в Сальпетриере. Сопровождавшие их журналисты, вероятно, почувствовали отсутствие того элемента таинственности, который витал в Сальпетриере во времена Шарко, так что они были рады распространить новость о необычайной пациентке по имени Мадлен, которая носила стигматы страстей господних.

В докладе «О феноменах транса миссис Томпсон» Ф. Майерс упомянул П. Жане, Бине, Брейера и Фрейда как крупных специалистов в области истерии. Сразу после него Фредерик ван Эден рассказал о своих экспериментах с той же миссис Томпсон (ясновидящим медиумом). Когда ван Эден находился в Голландии, а миссис Томпсон — в Англии, он трижды во сне вызывал ее, и позже она смогла подтвердить время и даты. Первые два раза он назвал ее Нелли, а в третий он по ошибке назвал ее Элси. Два дня спустя он получил письмо от миссис Томпсон с сообщением, что она слышала, как он назвал ее Элси, но это было имя духа ее знакомой. Ван Эден также сказал, что между медиумическим трансом и сновидением нет существенной разницы, и человек может самостоятельно научиться управлять по своему желанию сновидениями.

Смотреть:
Гипнотерапия. Системный подход

Были прочитаны доклады М. Принсом о расщеплении личности мисс Бошан, Хартенбергом — о неврозе тревоги с отрицанием теории Фрейда о сексуальном происхождении этого невроза (хотя при обсуждении он признал, что это возможно в некоторых случаях) и Дюраном (де Гросом) о его теории полипсихизма. После доклада Йовича, защищавшего применение экспериментальных методов в психологии, молодой венец Отто Вейнингер живо откликнулся, сказав, что поскольку совершенствуются экспериментальные методы в психологии, интроспекция достигнет такой степени совершенства, которую пока невозможно себе даже представить.

Кроме того, были прочитаны доклады о клинических случаях. П. Фарес, ученик Дюрана (де Гроса), провел различие между двумя видами гипнотического лечения: один вид, когда для исцеления достаточно команды, и другой, когда для нахождения причины с целью ее устранения необходимо провести исследование бессознательного. Причиной может быть ночной кошмар или яркое впечатление, о котором пациент не сохранил сознательного воспоминания. Фарес также рассказал историю писателя, который оказался игрушкой в руках актрисы и жаловался на провалы в памяти. Находясь под гипнозом, он смог вспомнить, что актриса гипнотизировала его и заставляла делать все, что она хотела, а затем все забывать. Тогда Фарес сумел нейтрализовать пагубное влияние женщины.

Психологический анализ П. Жане против психоанализа З. Фрейда.

В 1901 году Иозеф Бабинский, любимый ученик Шарко, нанес смертельный удар тому, что осталось от учения его наставника об истерии. На памятной встрече Неврологического Общества в Париже он прочел свою работу, озаглавленную «Определение истерии», в которой предложил чисто прагматическое определение истерии. Истерия, сказал он, является общей суммой тех симптомов, которые могут быть вызваны к жизни внушением и развеяны контрвнушением (которое он назвал убеждением). Таким образом, определенные симптомы, такие как мнимая истерическая лихорадка, кровотечения, и так далее, больше не рассматривались как относящиеся к истерии. По мнению Бабинского, здесь не было ничего общего с истерией, если не считать специфической склонности положительно реагировать на внушение. Бабинский рекомендовал вместо термина «истерия» использовать термин «пифиатизм». Большинство французских неврологов, вдоволь насмотревшись на истерических пациентов на показах в Сальпетриере, Шарите и Отель-Дьё, охотно приняли идеи Бабинского. Многие их них не заметили того, что Бабинский признает, что определенные индивиды предрасположены к внушаемости; они просто заключили, что истерия — это своего рода несуществующая сущность. Количество пациентов с диагнозом «истерия» быстро и устойчиво стало уменьшаться; французы были склонны приписывать это явление влиянию новых концепций Бабинского, но, поскольку та же самая тенденция наблюдалась и в других странах Европы, остается под вопросом, не сработали ли здесь социальные и культурные факторы.

Текущая психиатрическая литература демонстрировала растущий интерес к зарождающейся на глазах новой динамической психиатрии. Врач из Варшавы, Теодор Дунин, сопоставил теории истерии, развивавшиеся Жане и Фрейдом, и предлагаемые ими методы ее лечения, и отдал предпочтение Жане, добавив, однако, что и другие способы лечения могли бы быть применены с равным успехом. На психиатрическом конгрессе в Гренобле идеи Фрейда относительно невроза тревоги стали предметом оживленной, но и объективной дискуссии.

Текущая психиатрическая литература демонстрировала растущий интерес к зарождающейся на глазах новой динамической психиатрии. Врач из Варшавы, Теодор Дунин, сопоставил теории истерии, развивавшиеся Жане и Фрейдом, и предлагаемые ими методы ее лечения, и отдал предпочтение Жане, добавив, однако, что и другие способы лечения могли бы быть применены с равным успехом. На психиатрическом конгрессе в Гренобле идеи Фрейда относительно невроза тревоги стали предметом оживленной, но и объективной дискуссии.

С 1900 по 1910 годы стали очень удачными для Фрейда. Вышли его книги «Толкование сновидений» (1900), «Психопатология обыденной жизни» (1904), «Три очерка по теории сексуальности» (1905), «Остроумие и его отношение к бессознательному» (1905). Было создано «Психоаналитическое сообщество», постепенно превращающееся в международное движение. С каждым годом росло число учеников, группировавшихся вокруг Фрейда в Вене, к ним присоединялись и иностранные визитеры. Оригинальные работы выходили уже из-под пера и самих учеников. Таким, например, было «Исследование неполноценности органа», принадлежавшее Альфреду Адлеру. Совсем еще юноша, двадцатиоднолетний Отто Ранк, произвел заметное впечатление на психоаналитическую группу своей монографией «Художник».

В те же годы в Париже Жане столкнулся с растущей оппозицией в лице Бабинского и Дежерена. Бабинский, являлся лидером направления, которое можно было бы назвать антипсихологическим. Дежерин был сторонником психотерапии, но метод, который он вводил в Сальпетриере, был заимствован им у Дюбуа. Репутация Жане была очень высока в Соединенных Штатах. В 1906 он был приглашен на торжественное открытие новых изданий Медицинской Школы в Гарварде и прочел там серию лекций в период с 15 октября и по конец ноября.

Чем больше психоанализ приобретал характер движения, тем больше споров разгоралось вокруг него. В качестве примера мы возьмем Первый Международный конгресс по психиатрии и неврологии, проходивший в Амстердаме со 2 по 7 сентября 1907 года и предоставивший участвующим в нем хорошую возможность продемонстрировать соперничающие направления внутри динамической психиатрии во всем их блеске. Одна из основных дискуссий, проходившая 4 сентября, была посвящена современным теориям генезиса истерии, а основной доклад на эту тему было поручено сделать Жане. Жане снова повторил свою теорию подсознательных навязчивых идей и сужения поля сознания, являющегося следствием психической диссоциации, и заключил тем, что истерия относится к более широкой группе психических депрессий. Выступая после Жане, Ашаффенбург прочел доклад, содержащий критику фрейдовской теории истерии. Теория Фрейда, сказал он, не объясняет, почему после перенесения сходной травмы одни индивиды заболевают истерией, а другие нет; несомненно, здесь играет важную роль предрасположенность к психической болезни. Фрейд и Юнг, добавил он, Делают столь сильный упор на сексуальность, что содействуют появлению сексуальных представлений у пациентов.

Третьим докладчиком был Карл Густав Юнг, который начал с исторического обзора и заявил, что «теоретические предпосылки интеллектуальной стороны фрейдовского поиска находятся, главным образом, в данных, полученных в результате экспериментов Жане». Юнг дал пространный очерк психоаналитической техники и заявил, что его собственный опыт подтвердил правильность теории Фрейда по всем пунктам. Если верить Джонсу, присутствовавшему на конгрессе, Юнг «допустил ошибку, не проведя предварительного хронометража своего доклада, а также отказавшись подчиниться неоднократным призывам со стороны председателя закончить выступление. В конечном счете он был вынужден это сделать, после чего, с побагровевшим, сердитым лицом крупными шагами вышел из зала».

На следующий день, 5 сентября, продолжалась оживленная дискуссия о природе истерии, и присутствующие имели возможность ознакомиться с самыми различными точками зрения. Дюпре, Огюст Мари и Соллье поочередно отстаивали каждый свою теорию. Жуар утверждал, что истерия возникает в результате изменений нервного потенциала и что он изобрел аппарат, «стенометр», который мог бы показывать эти изменения. Бец-цола сказал, что он согласен с прежней теорией Брейера — Фрейда, но не может принять более позднюю, психоаналитическую, теорию истерии, развиваемую Фрейдом. Отто Гросс и Людвиг Франк выступили в поддержку фрейдовской теории, после чего Конрад Альт и Хайльброннер подвергли ее яростной критике. Альт заявил: «если взгляды Фрейда на генезис истерии восторжествуют, то бедняги, страдающие истерией, снова окажутся в положении изгоев. Это был бы огромный шаг назад с точки зрения морального прогресса, не говоря уже о вредоносных последствиях его для несчастных больных». Жане заявил: «Первая работа об истерии месье Брейера и Фрейда, появившаяся в 1895 году, представляет собой, по моему мнению, интересный вклад в работу французских врачей, которые в течение пятнадцати лет анализировали психическое состояние страдающих истерией с помощью гипноза или автоматического письма». Брейер и Фрейд обнаружили случаи, сходные с теми, что были уже описаны французскими авторами, добавил Жане, но Фрейд сделал из них неправомерные выводы. Всем нам известно, сказал он в заключение, что при анализе истерии иногда обнаруживаются навязчивые идеи сексуального характера, но было бы ошибкой основывать общую теорию истерии на этих отдельных случаях.

Смотреть:
Медитация "Стихия земли"

Дюбуа рассказал о своем методе лечения фобий. Эмоции, сказал он, всегда следуют за идеями, поэтому задача лечения в том, чтобы устранить коренную причину заболевания, а таковой является ложная идея, которой пациент позволил проникнуть в свой разум. Ван Рентергем в своем выступлении дал классификацию психотерапевтических методов, разбив их на три группы: методы, направленные на аффективность пациента (например, рассеять его страхи или вселить в него мужество); методы, апеллирующие к его интеллекту (разъяснения по поводу причин болезни, тренинг и перевоспитание); и, наконец, методы, нацеленные на воображение (различные формы суггестивного лечения).

Интересно отметить, насколько высок был престиж Жане на этом конгрессе. Ему было поручено выступить с основным докладом по проблеме истерии; Юнг приписывал ему авторство основных идей, из которых возник психоанализ, а молодой английский врач Эрнст Джонс в докладе об аллохирии сослался на «замечательный очерк профессора Жане, который не получил, к сожалению, того внимания, которого он заслуживает». Другая примечательная особенность этого конгресса – заметное оживление дискуссии, как только речь заходила о психоанализе. В сообщении о конгрессе Конрад Альт утверждал, что среди присутствовавших на конгрессе многочисленных немецких неврологов и психиатров теории фрейдистского толка не встретили сколько-нибудь заметной поддержки. Упоминалось, что Жане назвал фрейдовскую гипотезу относительно истерии шуткой (une plaisanterie).

Эти споры вокруг психоанализа на Амстердамском конгрессе являлись частью более широкой полемики, смысл которой нередко был затемняем различными легендами и преувеличениями. Так, Джонсом цитируется одна из научных статей Фридлендера, по его мнению, «полная грубых ошибок и нежелания понять теорию оппонента». На самом же деле Фридлендер в этой статье отдавал должное методу Фрейда и писал: «Я считаю «Исследования» Брейера — Фрейда одной из наиболее ценных работ по истерии». Тем не менее Фридлендер не принимал довод Юнга, что только те, кто уже практически применял психоаналитический метод, имеют право ставить под сомнение концепцию Фрейда; один из способов, опровергающих Фрейда, заключался, по мнению Фридлендера, в успешном лечении истерии неаналитическими методами. Фридлендер приводил пример исцеления семи страдавших тяжелой формой истерии пациентов, — исцеления отнюдь не с помощью аналитического метода, причем болезнь не возвращалась к ним в течение вот уже двух десятилетий. То же самое можно было бы сказать и о приписываемых Вейгандту яростных нападках на психоанализ . У Вейгандта вызывала возражение манера, в какой ученики Фрейда сравнивали своего учителя с Галилеем, и то, что они отказывались прислушиваться к любому мнению, не совпадавшему с теориями Фрейда. Вейгандт также протестовал против аргумента фрейдистов, что «только те, кто применял психоаналитический метод, имеют право обсуждать его», поскольку, говорил он, «ошибочные методы приводят к ошибочным выводам, и повторение ошибочного метода будет с необходимостью воспроизводить ту же самую ошибку снова и снова». Кроме того, Вейганд считал некоторые психоаналитические термины ненаучными, например «осуществление желаемого». В книжной рецензии на юнговскую «Психологию Dementia Praecox» Иссерлин задавался вопросом, существует ли каузальная связь между конкретным словом теста и ответом на него, и действительно ли такой ответ обнаруживает отколовшиеся комплексы. И эту осторожную методологическую критику Джонс называет «яростной полемикой».

Между тем психоаналитическое движение делало все более заметные успехи. Фрейд и Юнг, вместе с рядом других ученых, получили приглашение принять участие в праздновании двадцатой годовщины основания Кларкского университета в Вустере, штат Массачусетс. Выразительный отчет о посещении Фрейдом и Юнгом Америки был написан Джонсом. Отчеты о научных заседаниях можно найти в Трудах университета, а любопытная информация по поводу этих событий в изобилии рассыпана в нью-йоркских и бостонских газетах.

В первые дни сентября 1909 года «New-York Times» сообщала читателям, что Кук заявляет, что он первым достиг Северного Полюса, что наследный принц Абиссинии подарил белого слона президенту Рузвельту, что первый национальный авиационный парад был публично проведен в Реймсе во Франции и что пароход «Джордж Вашингтон» прибыл из Бремена 30 августа. Достаточно любопытно, что список почетных пассажиров не включал в себя фамилий Фрейда и Юнга; тем не менее был упомянут психолог Уильям Стерн.

«Boston Evening Transcript» снабжала своих читателей подробной информацией о празднествах и лекциях. В понедельник 6 сентября Уильям Стерн говорил о психологии свидетелей, новой отрасли прикладной психологии, в которой ему принадлежала роль первооткрывателя, а на следующий день он же говорил о проблемах школьной психологии. Среди других выдающихся ученых, выступавших во вторник, 7 сентября, были Франц Боас и Зигмунд Фрейд. «Boston Evening Transcript» сообщала 8 сентября:

«Изучавшие книгу д-ра Фрейда о психическом анализе, несомненно, представляли его себе в виде бесстрастной и мрачной личности, но это предубеждение совершенно исчезает, когда сталкиваешься с человеком, слегка согбенным и седым, но с благожелательным лицом, которое, кажется, никогда не сможет стать под влиянием возраста холодным и чопорным, и с увлечением слушаешь его рассказы о своих пациентах. К тому же д-р Фрейд отличается скромностью и воздает должное заслугам д-ра Брейера, своего коллеги, в гораздо большей степени, чем того заслуживает человек, который просто в течение десяти или чуть более лет не возражал против открытия, совершенного другим. Эта характерная черта д-ра Фрейда проявилась еще раз, когда он, говоря с аудиторией по-немецки, но, в отличие от д-ра Стерна, с продуманной ясностью, — говорил о своей собственной болезни. Д-р Франц Боас,… великодушно уступивший свое место в утренней программе гостям, был в восторге от этой жертвы, и хотя друзья д-ра Боаса утешали себя мыслью, что его выступление заслуживает того, чтобы его подождать, они были рады в первую очередь познакомиться с венцами, которым, по-видимому, справедливо приписывается честь открытия, делающего эпоху.

В первые дни сентября 1909 года «New-York Times» сообщала читателям, что Кук заявляет, что он первым достиг Северного Полюса, что наследный принц Абиссинии подарил белого слона президенту Рузвельту, что первый национальный авиационный парад был публично проведен в Реймсе во Франции и что пароход «Джордж Вашингтон» прибыл из Бремена 30 августа. Достаточно любопытно, что список почетных пассажиров не включал в себя фамилий Фрейда и Юнга; тем не менее был упомянут психолог Уильям Стерн.

«Boston Evening Transcript» снабжала своих читателей подробной информацией о празднествах и лекциях. В понедельник 6 сентября Уильям Стерн говорил о психологии свидетелей, новой отрасли прикладной психологии, в которой ему принадлежала роль первооткрывателя, а на следующий день он же говорил о проблемах школьной психологии. Среди других выдающихся ученых, выступавших во вторник, 7 сентября, были Франц Боас и Зигмунд Фрейд. «Boston Evening Transcript» сообщала 8 сентября:

«Изучавшие книгу д-ра Фрейда о психическом анализе, несомненно, представляли его себе в виде бесстрастной и мрачной личности, но это предубеждение совершенно исчезает, когда сталкиваешься с человеком, слегка согбенным и седым, но с благожелательным лицом, которое, кажется, никогда не сможет стать под влиянием возраста холодным и чопорным, и с увлечением слушаешь его рассказы о своих пациентах. К тому же д-р Фрейд отличается скромностью и воздает должное заслугам д-ра Брейера, своего коллеги, в гораздо большей степени, чем того заслуживает человек, который просто в течение десяти или чуть более лет не возражал против открытия, совершенного другим. Эта характерная черта д-ра Фрейда проявилась еще раз, когда он, говоря с аудиторией по-немецки, но, в отличие от д-ра Стерна, с продуманной ясностью, — говорил о своей собственной болезни. Д-р Франц Боас,… великодушно уступивший свое место в утренней программе гостям, был в восторге от этой жертвы, и хотя друзья д-ра Боаса утешали себя мыслью, что его выступление заслуживает того, чтобы его подождать, они были рады в первую очередь познакомиться с венцами, которым, по-видимому, справедливо приписывается честь открытия, делающего эпоху.

Смотреть:
Гипнотерапия химических зависимостей

В четверг, 9 сентября, широкий спектр научных тем обсуждался в различных секциях. Титченер говорил об экспериментальной психологии, К. Г. Юнг — о Тесте словесных ассоциаций, а Лео Бюргерштейн из Вены («который уже стал любимцем аудиторий Кларка») о совместном обучении лиц разного пола. Адольф Мейер прочел «поразительное эссе» о динамических факторах в dementia ргаесох, лекции же Фрейда нашли восторженных слушателей.

В пятницу, 10 сентября, присутствующих продолжали угощать смесью из лекций на самые разнообразные ученые темы. Фрейд подчеркнул в своей лекции, что его теория является «динамической», в противоположность «эредитарной» (признающей ведущую роль наследственных факторов) теории школы Жане. Юнг надолго заворожил свою аудиторию рассказом о том, с каким успехом он использовал свой Тест словесных ассоциаций при раскрытии преступлений и в обнаружении скрытых причин заболевания. Академическая атмосфера была нарушена в полдень, когда на конференции по вопросам воспитания анархистка Эмма Гольдман, в сопровождении небезызвестного Бена Рейтмана, прервала ход дискуссии.

В субботу 11 сентября, в «Boston Evening Transcript» было опубликовано пространное интервью Адельберта Альбрехта с Зигмундом Фрейдом. По словам Альбрехта, Фрейд предсказал, что вызывавшее тогда много толков в Соединенных Штатах движение Эммануэля прекратит свое существование. В качестве пионеров психотерапии Фрейд упомянул Льебо, Бернгейма и Мёбиуса. Он отозвался о гипнозе как о «неудаче и методе, имеющем сомнительную нравственную ценность». Что касается психоаналитического лечения, то Фрейд сказал: «Я обычно бываю в состоянии применять свой метод только к случаям, являющимся тяжелыми и от которых отказываются другие врачи, считая их безнадежными. Мой метод лучше всего подходит для тяжелых случаев».

Психоаналитическая литература количественно возрастала год от года. Фрейд публиковал много статей, среди которых были две из его наиболее известных историй болезни — история Маленького Ганса и история Человека-Крысы. Плодовитыми писателями были и ученики Фрейда, в особенности Штекель, Ранк и Абрахам; было много и других, о которых сегодня, может быть, вспоминают меньше. Более того, не было недостатка в литературе о психоанализе — или в форме беспристрастных обзоров, или в виде полемических сочинений — направленных против психоанализа или берущих его под защиту.

Интересен в этом отношении доклад, прочитанный Фридлендером на Международном Медицинском конгрессе в Будапеште, поскольку он показывает, какие именно возражения вызывал психоанализ:

Во-первых, вместо спокойного доказательства своих положений, как это принято в научных дискуссиях, психоаналитики выступают с догматическими утверждениями, то и дело перемежая их эмоциональными вспышками; психоаналитики не знают себе равных в научном мире по части приравнивания своего лидера, Фрейда, к таким личностям, как Кеплер, Ньютон и Земмельвейс, столь же выделяются они и необыкновенной энергичностью нападок на тех, кто не согласен с ними. Во-вторых, вместо доказательства своих утверждений в научной форме психоаналитики довольствуются заявлениями, не поддающимися проверке. Они говорят: «Мы знаем из психоаналитического опыта, что…» — и возлагают бремя доказательств на других. В-третьих, психоаналитики не принимают в свой адрес никакой критики, равно как и выражения вполне оправданных сомнений, расценивая эти сомнения как «невротическое сопротивление». В качестве примера Фридлендер приводит цитату из Саджера: «Притворная стыдливость врачей при обсуждении ими сексуальных проблем является следствием не столько их нравственных принципов, сколько им самим неведомых психологических предпосылок…. Вместо того, чтобы принять себя в качестве истериков, они предпочитают быть неврастениками. Даже если они — ни то, ни другое, у них (приходится это допустить), возможно, имеется страдающая истерией жена, мать или сестра. Многим совсем не по нутру допустить подобные вещи в отношении своих близких родственников или самих себя, поэтому они предпочитают объявить всю эту теорию в целом несостоятельной и осудить ее априори». Фридлендер соглашался с Ашаффенбургом, что подобная аргументация является неприемлемой для ученых. В-четвертых, психоаналитики не желают замечать того, что было сделано до них или одновременно с ними другими исследователями, тем самым претендуя на роль новаторов. Это как если бы до Фрейда никогда не излечивали больных истерией и не существовало никакой психотерапии. В-пятых, сексуальные теории психоанализа представляются его адептам научным фактом, хотя и недоказанным, вроде того, как это высказано у Вульфе-на: «Все нравственные способности внутри человека, его чувство стыда, его поклонение Богу, его эстетика, его социальные чувства имеют свое начало в подавленной сексуальности». Вульффен напоминает одно место у Вейнинге-ра, когда тот говорит: «Женщина — прирожденная сексуальная преступница; ее сильная сексуальность в случае успешного ее подавления легко приводит к болезням и истерии, а в случае недостаточного подавления — к преступным деяниям; нередко сексуальность приводит ее и к тому, и к другому». В-шестых, Фридлендер протестовал против манеры психоаналитиков адресоваться прямо к широкой непрофессиональной публике, как если бы их теории были уже научно доказанными; поступая таким образом, они добиваются того, что не принимающие их теорий ученые предстают в глазах публики в виде невежд и ретроградов.

Аргументы Фридлендера получили дополнение со стороны других современных психиатров. Одним из распространенных упреков в адрес психоаналитиков был упрек в отсутствии у них статистики. Другая претензия выражалась в том, что психоаналитические идеи были «остроумными» (geistreich), но не «научными» в строгом смысле этого слова. Третьим было то, что далеко не всегда отличаясь новизной, психоаналитические идеи нередко являлись возвращением к прежним, устаревшим понятиям (это как раз то, что имел в виду Ригер, когда толковал о «старых вдовах психиатрии», то есть о психиатрии в том виде, в каком она существовала до введения современной нозологии; фрейдовскую сексуальную теорию истерии рассматривали как возврат к уже отвергнутой теории). Наконец, имелся еще один аргумент, связанный с genius loci. Ашаффенбург, Лёвенфельд и Фридлендер объясняли успех сексуальных теорий Фрейда тем, что они упали на благодатную для них почву Вены. «Половая психопатия» Крафт-Эбинга имела в Вене в 1886 году экстраординарный успех у непрофессиональной публики, и с той поры специфический интерес к сексуальным проблемам рос как на дрожжах, что показал, в частности, баснословный успех книги Вейнингера, не говоря уже о произведениях Шницлера и других писателей. Таким образом, пациенты Фрейда были в известной степени подготовлены к специфическому типу его вопросов. Этот аргумент относительно «гения места», который позднее приводился Ладамом, а вслед за ним Жане, был неправильно понят в качестве указания на общую аморальность венской жизненной атмосферы.

Закат гипнотизма в Европе

В течение первой декады двадцатого столетия произошло много перемен в динамической психиатрии. В 1910 году, когда праздновался юбилей Бернгейма, он казался фигурой из прошлого, и речь, с которой он обратился к присутствующим, была наполнена горечью. Он сказал, что все написанное им в течение двадцати восьми лет — теперь забыто. Некий швейцарец, Дюбуа, теперь считался основателем психотерапии и «аннексировал» ее (это было сравнение с немецкой «аннексией» французских провинций Эльзаса и Лотарингии). Очевидно, Бернгейм не сознавал, что происходило в то время в Вене и Цюрихе.

Активность психоаналитиков возрастала, особенно в области интерпретации мифов, в литературе и антропологии. Фрейд опубликовал свое прославленное эссе о Леонардо да Винчи. Джонс издал свою интерпретацию Гамлета. Фольклорист Фридрих Краусс, периодический журнал которого «Anthropophyteia» был посвящен коллекционированию непристойных шуток всех народов и стран, попросил Фрейда дать психоаналитическую оценку этого материала.

Большая часть антагонизма, существовавшего в то время в отношении психоаналитиков, была вызвана так называемым «диким анализом», то есть людьми, которые без всякой подготовки к этой работе начинали «анализировать» посредством методов, часто оказывавшихся пагубными для их пациентов. Ханс Блюхер, принадлежавший к фрейдистской группе в Берлине, описал картину сложившейся ситуации:

Смотреть:
Девиантное поведение. Часть 1. Глава 1. (начало) #2

В Берлине (вспоминает Блюхер), так же, как в Вене и Цюрихе, психоаналитическая группа состояла из двух кругов: меньшего, медицинского, пользовавшегося строго медицинской терминологией, его целью было лечение невротиков; и намного большего круга непрофессионалов, задача которых состояла в привлечении публичного внимания к неврозам и психоанализу. Согласно Блюхеру, этот круг непрофессионалов был главной движущей силой психоаналитического движения; его сподвижники заполонили мир якобы психоаналитической литературой. Действуя в своей необузданной манере, они заявляли, что психоаналитики могут найти ключ к разрешению всех мыслимых проблем человечества, от излечения индивидуальных неврозов до устранения войны. Таким образом, хотя им и удавалось привлекать к себе пациентов, они создали сомнительную репутацию движению.
Именно это обстоятельство побудило Фрейда написать широко известную статью о «Диком анализе». Фрейд подчеркнул, что ни один человек не должен заниматься анализом, если не получил соответствующей подготовки. Фрейд впервые использовал в этой работе термин «психосексуальность». Он объяснил, что его концепция либидо не только содержит инстинктивные сексуальные побуждения, но также включает общее значение немецкого слова lieben (любить). «Сколь много злобы и ненависти можно было бы оставить в покое, если бы это уточнение появилось ранее», — прокомментировал эту мысль Оскар Пфистер.

Международный Конгресс Медицинской Психологии и Психотерапии, состоявшийся в Брюсселе 7 и 8 августа, показал, насколько изменились взаимоотношения между психотерапевтическими школами. Жане, игравший роль миротворца на предыдущих конгрессах, не посетил его в этот раз (его доклад о внушении был зачитан в его отсутствие). Дискуссии часто принимали характер конфликта поколений между старыми (Форель, Бернгейм и Фогт) и молодыми (Шейф, Джонс и Мут-ман). Временами казалось, что молодые готовы ответить массированной атакой на любое высказывание стариков. Примером послужила статья Тремнера о «Процессе засыпания» и гипнотических явлениях. Главным в дискуссии об этой статье оказался Шейф, возразивший автору потому, что тот не цитировал Фрейда и Зильберера, и добавивший, что «материал созрел для тщательного психоанализа». Форель поднялся в знак протеста, в то время как Мутман, Джонс и Гретер энергично поддержали Шейфа. Де Монте стал противоречить теории Фрейда, и тогда Тремнер напомнил аудитории, что темой его статьи скорее является засыпание, чем сновидения. Во время дискуссии об одной из последующих статей Фогт протестовал против требования Шейфа запретить ему говорить о сновидениях и бессознательном: «Я возражаю против того, чтобы человека, подобного мне, собиравшего свои собственные сновидения с шестнадцати лет и исследовавшего обсуждаемую здесь проблему с 1894 года, то есть почти столько же, сколько Фрейд, и дольше любого из его учеников, лишал права дискутировать эти вопросы всякий фрейдист!»

Брюссельский Конгресс представлял типичный вид дискуссий, возникавших почти на каждом конгрессе того времени в немецкоязычных странах. Их тон почти всегда задавали психоаналитики, как это случилось в Брюсселе, а временами – их противники. На съезде психиатров и неврологов юго-западной Германии в Баден-Бадене 8 мая доктор Хох произнес памятную речь на тему «Психическая эпидемия среди врачей».

Психическая эпидемия, — сказал он, — это передача специфических представлений неотразимой мощности в огромное количество голов, в результате чего утрачивается способность к суждению и здравомыслию. Последователи Фрейда, — продолжал он, — принадлежат не к «Школе» в научном смысле, а к некоего вида секте, выдвигающей не достоверные факты, а символы веры. Психоанализ выказывает все признаки секты: фанатическую убежденность в своем превосходстве над другими, свой профессиональный язык, острую нетерпимость и унижение иноверцев, свое священное благоговение перед Учителем, тенденцию к прозелитизму, готовность воспринимать наиболее чудовищные невероятности и фантастическое завышение оценки совершенного и того, что могут совершить приверженцы секты. В качестве объяснения этих психических эпидемий Хох выдвигает отсутствие ощущения истории и философского образования в их жертвах, а также неблагодарность занятия излечения нервных заболеваний. Терапевтические удачи достигаются, — сказал он, — неустанным вниманием, уделяемым врачами своим пациентам. Хох заключил свою речь словами о том, что фрейдистское движение является «возвратом, в модифицированной форме, магической медицины, некоего вида тайного учения …» и может внести в историю медицины еще один пример психической эпидемии.

В Цюрихе Людвиг Франк применял модификацию метода катарсиса, предложенного Брейером и Фрейдом. Он помещал своих пациентов на кушетку и понуждал их сосредотачиваться на чувствах, приходящих им в голову. Пациент мог оживить эмоции из прошлого, часто из забытых эпизодов своей жизни, вследствие чего память о событиях могла возвратиться, и их можно было обсуждать вместе с терапевтом. Иногда посредством абреакции подавленные эмоции высвобождались, и этого оказывалось достаточным для излечения. Форель провозгласил, что этот метод является единственным правильным, оригинальным методом Брейера, который впоследствии исказил Фрейд.

Психоаналитики развивали бурную деятельность. Новый периодический журнал, «Imago», начали издавать Ранк и Сакс. В первый номер был помещен начальный вклад Фрейда, то, чему предстояло впоследствии стать его «Тотемом и табу». Интерес Фрейда к антропологии, вероятно, стимулировали «Метаморфозы и символы либидо» Юнга. В течение нескольких предыдущих лет проявлялся большой интерес к проблеме тотемизма. Фрэзер опубликовал свою работу «Тотемизм и экзогамия». Дюркгейм утверждал, что тотемизм являлся первоначальной формой религии, а Тйрнвальд описывал его как примитивную манеру мышления. Вундт обрисовал громадную картину эволюции человечества. Он сказал, что эволюция состоит из четырех периодов: примитивного периода первобытной жизни, тотемического периода племенной организации и экзогамии, «периода героев и богов» и современного периода (с мировыми религиями, мировыми силами, мировой культурой и мировой историей). Более того, казалось, что Фрейд, когда писал «Тотем и табу», был вдохновлен совсем недавними событиями: восстанием младотурков (несговорчивых сыновей) против Султана Абдул Хамида II (жестокого старого отца), содержавшего огромный гарем, охраняемый евнухами, и послужившего моделью для автора. После революции в Турции смогли модернизироваться социальные структуры, начала процветать литература, точно как в модели Фрейда, в которой человеческая культура начала развиваться после убийства старого отца. В дополнение к работе «Тотему и табу» Отто Ранк опубликовал огромную компиляцию кровосмесительного мотива в поэзии и легендах.

А в 1910 году в Париже Иозеф Бабинский объявил гипноз мертвым. И лишь Пьер Жане в ответ на это сказал: «Гипноз мертв, но лишь до того момента, когда он снова воскреснет».

В 1913 году в Нанси за отставкой Бернгейма последовала антипсихологическая реакция, весьма похожая на ту, которая произошла в Париже после смерти Шарко.

В пятницу, 8 августа 1913 года, Пьер Жане прочел свой доклад о психоанализе. Отправная точка психоанализа, — сказал Жане, — находится в наблюдениях Шарко за травматическими неврозами, которые он (Жане) распространил на другие виды неврозов, добавив к ним концепции о сужении поля сознания и ослабления психологической напряженности. Таким образом, с самого начала Жане усмотрел подтверждение своих собственных наблюдений в работе Фрейда. Фрейд заявил как об открытии об огромном количестве времени, посвящаемом им каждому пациенту, о тщательном расследовании истории его жизни, о тончайших наблюдениях за его словами, жестами и т. д., но Жане ответил, что всегда делает то же самое. Метод свободных ассоциаций Жане назвал наивным, так как терапевт всегда непроизвольно внушает пациенту направление ассоциаций. Что касается истолкования сновидений, Фрейд не разрабатывал точную методику записи сновидений, и его методы их интерпретации являются произвольными. Фрейд назвал комплексом то, что Жане определял как подсознательные навязчивые идеи. Многие из так называемых новых идей психоанализа представляли собой не что иное, как переименованные существующие концепции, как например, вытеснение, названное Жане сужением поля сознания. Даже слово «психоанализ» было другим вариантом написания «психологического анализа» в работах Жане. Более того, Жане не признавал концепцию Фрейда о том, что сексуальность представляет собой существенную и уникальную составляющую невроза. По опыту Жане, сексуальное нарушение в большей степени являлось результатом, чем причиной возникновения невроза. Фрейд придал слову «либидо» неизмеримо широкое и туманное значение. Психоанализ мог достичь таких же терапевтических успехов, как и любой другой метод. Мимоходом Жане упомянул (не акцентируя), любопытное мнение, высказанное некоторыми авторами о роли genius loci в Вене. Жане закончил доклад в примирительном тоне, сказав, что сочинения Фрейда содержат громадное количество ценных исследований неврозов, развития умственных способностей в детстве, различных форм сексуальных чувств… Позднее, — сказал он, — ныне существующие преувеличения значения психоанализа позабудутся и будут только напоминать о том, что психоанализ оказал громадные услуги психологическому анализу.

Смотреть:
Про особенности психотерапии алкогольной и наркотической зависимости (окончание)

Очевидно, Жане основывал свои знания об учении Фрейда на существовавшей психоаналитической литературе на английском и французском языках. Он прочел «Толкование сновидений» в переводе Брилла, отрывки из фрейдистской литературы, опубликованные Бриллом и Эчером, и некоторые публикации Мёдера, Ференци, Саджера, Юнга,- Джонса и Путнема. Таким образом, критицизм Жане был направлен, скорее, против раннего психоанализа, чем против его более поздних результатов.

Последовавшая затем речь Юнга в защиту психоанализа, произнесенная на английском языке, началась с саркастического замечания по поводу Жане: «К сожалению, часто случается так, что люди, уверенные в своем праве критиковать психоанализ, не способны даже читать по-немецки». В связи с тем, что теория Фрейда в целом пока не слишком ясно изложена и трудна для восприятия, Юнг предложил сжатую версию психоанализа, с критическими замечаниями, даже более суровыми, чем сделал Жане: «Итак, я предлагаю освободить психоаналитическую теорию от ее чисто сексуального отправного начала. На его место мне хотелось бы поставить энергетическую точку зрения на психологию неврозов». Юнг отождествлял либидо с elan vital (жизненной энергией) Бергсона. Невроз — это неудавшийся акт адаптации, вызывающий сдерживание энергии и замещение нижних частей функции ее верхними частями. (Вследствие совпадения, хотя в этой фразе и не цитировался Жане, она практически точно выражала его концепцию невроза).

В последовавшей дискуссии никто не ответил Юнгу. Девять человек приняли участие в дискуссии, из них пятеро в защиту Фрейда, трое — против, и один придерживался нейтралитета. Джонс утверждал, что отчет Жане содержал длинную цепь из неправильных представлений, искажений и ложных заявлений, и что он ничего не понимает в психоанализе. Корриат сказал, что ранее был противником психоанализа, но теперь начал понимать полную обоснованность его теории и его предельную ценность с терапевтической точки зрения. Форсайт заявил, что Фрейд дал «уникальный инсайт на эмоциональные свойства детей». Эдер выразил удивление, как мог Жане утверждать, что психоанализ — абсурд и в то же время настаивать на том, что он и есть его настоящий автор. Сэвидж заявил, что следует восхищаться не красноречием Жане, а осознать важность детского бессознательного. Франкль-Хохварт из Вены возразил, что имеют место многочисленные случаи, в которых психоаналитическое лечение не оправдало ожиданий, что часто оказывается опасным возбуждать сексуальные проблемы пациентов, что непрофессиональные аналитики опасны, и сверх всего, каждый может сам устанавливать статистику успешных и неудачных случаев лечения. Уэлш также обратил внимание на опасность подчеркивания сексуальности и сказал, что не существует терапевтического метода, который не имел бы удачных случаев лечения. Берийон привел шесть критериев приемлемости психотерапии и обнаружил, что ни один из шести не достигается психоаналитиками. Уильяме высказал несколько’ мнений по поводу различных аспектов психоанализа: «Психоаналитическое исследование происхождения болезни имеет огромное преимущество перед его описанием». Однако он сомневается в том, что вызывающие беспокойства комплексы действительно являются бессознательными, считает, что психоанализ не излечивает вредные привычки, и всегда предпочтительнее переориентация, независимо от того, воздействует ли она на сознание или на разум. Он закончил выступление, сказав, что терапевтический критерий психоанализа считает сомнительным.
Все отчеты об этой дискуссии подтверждали, что, похоже, назревает буря. В автобиографии Джонс писал, что доклад Жане был «беспощадной и саркастической атакой на Фрейда и его работу, … исполненной с его неповторимым актерским искусством». Затем он добавляет: «мне было легко демонстрировать аудитории не только глубокое невежество Жане в отношении психоанализа, но и отсутствие в нем угрызений совести, когда он самым несправедливым образом изобретал соломенные чучела для насмешек над ними». Джонс приписывал оппозицию Жане к психоанализу его ревности, так как он и сам чувствовал превосходство Фрейда над собой. В своей биографии Фрейда Джонс просто сказал: «В первую неделю августа состоялась дуэль между мной и Жане на Международном Медицинском Конгрессе. Она положила конец его претензиям на роль основателя психоанализа и последующим наблюдениям за тем, как его портит Фрейд»; затем последовало благодарственное письмо от Фрейда. Отчеты современников не подкрепляли доказательствами историю о «дуэли». В официальных изданиях материалов Конгресса вмешательство Джонса выглядит весьма кратковременным и ничем не выделяется среди речей других восьми выступавших. Лондонская «Times» в подробных отчетах обо всех собраниях и дискуссиях резюмировала только убедительное выступление доктора Кориата в поддержку психоанализа и утверждение доктора Уэлша, что психоанализ явился новейшим в ряду психических эпидемий. В газете не было ни одного упоминания о Джонсе. Возможно, Джонс спутал свою словесную перепалку на конгрессе со своим вторым спором с Жане, который позже был опубликован в «Journal for Abnormal Psychology».

Для полной оценки событий, произошедших на этом конгрессе, необязательно рассматривать политическую атмосферу того времени. В течение нескольких лет в Англии велась кампания против всего, что было «сделано в Германии». Волленберг, один из немецких психиатров, участвовавших в конгрессе, позже вспоминал в качестве свидетельства этого антинемецкого настроения на конгрессе то обстоятельство, что ни одному немцу не предложили произнести тост на банкете по поводу закрытия конгресса.

В 1914 году несмотря на кризис в психоаналитическом движении теории Фрейда привлекали все более широкое внимание во всем мире. Психоаналитики приобретали популярность в России, где были переведены основные труды Фрейда, и в больших городах обосновались психоаналитические группы. Они также нашли благодатную почву в Англии и Соединенных Штатах. Во Франции идеи Фрейда были известны ограниченному числу лиц, но в атмосфере сильного шовинизма, пронизавшего страну, он стал объектом яростных атак, как например, 16 июня, перед Парижским Психотерапевтическим Обществом, где Жане выступил в его защиту.

Жане протестовал против того факта, что на сессии, посвященной трудам Фрейда, не было слышно ничего, кроме критики; это было не только невежливо, но и несправедливо. Исследования Фрейда и его школы получили развитие не только в Австрии и Германии, но и в других странах, включая Соединенные Штаты. Такого бы не случилось, если бы эти труды были лишены ценности. Признавая частичные ошибки и преувеличения, можно утверждать, что теория в целом послужила основой для чрезвычайно полезных исследований. Психоанализ многое добавил в информацию о неврозах, сексуальной патологии и психопатологии. «Так признаем же эти заслуги; наши неизбежные критические выпады не должны отвлекать нас от возможности выказать свое уважение к превосходной работе и важным наблюдениям наших венских коллег».

К началу I мировой войны все более важную роль в психотерапии стал играть психоанализ. Гипноз, внушение и теории первой динамической психиатрии вновь стали считаться устаревшими, как это было в 1860-е — 1880-е годы и стал весьма не популярен в Европе. Но они сохранились в России, а потом в СССР, где получили свое дальнейшее развитие благодаря В.М. Бехтереву.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш адрес email не будет опубликован.